Tags: О литературе без улыбки

Кулак добра

Беспощадная, воистину беспощадная

С подачи elpervushina читаю коллективный труд "Беспощадная толерантность". Поэтому нижеописанное будет смешно в основном тем, кто с данным трудом уже знаком.
Ребенок наш напросился на несколько дней к бабушке. О чем сегодня утром надо было сообщить в детский садик. Поскольку мама с электронной газетой засела в туалете, звонить в садик пришлось папе. Папа, соответственно, звонит, и говорит: "Здравствуйте, это Сами, мама... ой, пардон, папа Атте Антинниеми...". Оптимистический гогот в трубке был слышен даже мне. Потом воспитательница объяснила, что у них папы в подобном случае представляются мамами через одного.
Интересно, насколько нам подняли социальный индекс? К сожалению, рост социального индекса права на скидку при оплате садика пока не дает. :)
А вообще финский язык является самым толерантным языком в Европе, потому что категория грамматического рода в нем отсутствует, если, конечно, не считать рудиментарного архаического суффикса -tar, которым обозначалась раньше принадлежность к женскому роду. Сейчас он используется только в письменной речи и то редко.
Камрад, angels_chinese, а в эстонском языке та же ситуация с грамматическими родами?
За Родину

Невыносимое обилие букв

...социальные сети пленительны своей (не)избирательностью.
Днями в них обнаружилось прилепинское "Письмо Сталину", а сразу за тем - подробное разъяснение Димы Быкова о том, что там в этом письме между строк: вторые, третьи и двадцать пятые смыслы.
Я честно прочла оба.
Сознаюсь - я не читала книг Прилепина, а Быкова читала крайне мало - ранние стихи да, по случаю, нынешние политические куплеты. Я вообще, как я сейчас понимаю, всегда была в литературных вопросах wannabe - персонажем, который, говоря русским языком, воображает себя. И (о) себе.
Но даже в качестве такового у меня образовались некие представления о том, как. Как пишут манифесты и как на них реагируют. Как комментируют и как спекулируют.
И вот я сижу и недоумеваю. Меня изумляет невыносимое, удушающее обилие букв в обоих этих текстах. Неглубокую мысль (с) о любви-ненависти условных евреев к условному Сталину, если уж приспичило, можно было изложить на А4 четырнадцатым кеглем. Ну, ладно, двенадцатым, раззудись, рука. Комментарии по поводу этой неглубокой мысли уместились бы на тот же А4 - кстати, форма куплета подошла бы в этом случае куда больше.
Вместо этого букв столько, что в глазах рябит, мысли путаются и палец оскальзывается на глянце экранчика - я, честно говоря, только благодаря Быкову поняла, что Прилепин там о евреях. Я думала - он о себе, (не) любимом. А оно вот что.
В завершение, наверное, надо сказать свое слово о Сталине и евреях. Без него выплеск эмоций будет неполон. Останется осадок.
И я скажу. Я не знаю, что такое Сталин - в том смысле, что не осознаю. Я знаю только, что он был, но, мне представляется, его нельзя рассматривать, как личность - только как персонализацию неких исторических процессов, суть которых станет ясна лет через триста-четыреста, как нам сейчас ясна суть Инквизиции, Реформации и Раскола.
Что же до евреев... меня иногда принимали за еврейку. Больше, пожалуй, я на эту тему ничего сказать не имею, и считаю ее со своей стороны раскрытой. Или закрытой. С какой стороны посмотреть.
Прикурить не желаете?

Истории посудной лавочки - № 9

Случилось мне на днях выступать на поэтическом вечере. Вечер традиционный, декабрьский, устраивается уже четвертый год, и от прочих вечеров выгодно отличается тем, что люди собираются туда ПРОВЕСТИ ВРЕМЯ. Не "приобщиться к духовности", "культурно отдохнуть" или "выйти в свет", а именно провести время так, как его и нужно проводить вокруг стихов - с вином, свечками, разговорами и приятной музыкой во время перерывов между выступлениями.
В числе прочих выступали и мы с jahontova - со стихами, но... под музыку. Впрочем, речь не совсем о том.
Хороших стихов было много. Вина тоже было немало. А оно, как известно, определенным образом воздействует на видение ситуации.
И вот в третьем перерыве подходят ко мне дама. Дама в том возрасте, о котором спрашивать уже не принято, в джинсовом мини-платьице с кружавцом, прозрачных колготках в бежевую с белым косыю клетку (да-да, именно в клетку! не в сеточку! в клетку!) и лакированных босоножках с открытым носом. Нет, ну мало ли кто одевается, в конце-то концов? На мне тоже горжетка была.
Но первый же вопрос этой дамы вогнал меня, признаться, в полное охуение как оно есть. Ибо дама спрашивает:
- Полина, а какое у вас образование?
Я сперва даже как-то растерялась. А потом вино подействовало - поэтотому дальше я помню смутно, но ответ мой заключался примерно в следующем:
1. Образование мое - школа жизни.
2. А вам не кажется, что задавать людям такие вопросы на поэтическом вечере, мягко говоря, неприлично?
3. Стихи с образованием, да будет вам известно, имеют очень мало общего.
4. И вообще.
После этого дама рванула от меня бежать, стуча каблчками своих босоножек. Надеюсь, она не забыла переодеться обратно в сапожки.
А я вот думаю - нет, я, конечно, человек не особо воспитанный.
Но сдается мне, при знакомстве на поэтическом вечере (а мы с ней даже не представлены толком) надо спрашивать о чем-то другом, например: давно ли пишете? где печатаетесь?
На худой конец можно спросить, чем я еще, помимо литературы, занимаюсь.
Но не про образование же. Мы же не в отделе кадров.
И уж тем паче не на Бирже труда.
Прикурить не желаете?

Истории посудной лавочки - таки № 8, судя по архивам

Узнала недавно о себе новое интересное: Полина Копылова, молодой своеобразный прозаик и поэт строит бюрократическую карьеру в Финляндии.
Впрочем, текст по той ссылке рекомендую, как наитипичнейший пример взаимо- и личных отношений с, к, и в целом.
Но я не о том, что для меня это общество стартовой площадкой являться не могло - ну была я уже готовый автор, когда я приехала, что тут поделать? Я также не о том, что сетевой ресурс, где статья опубликована, принадлежит автору, которому дали от ворот поворот ВСЕ финские русскоязычные издания, включая "Тайвас", публикующий пиэтесс в больших жемчугах - и самый ресурс был задуман, чтобы жаловаться на обиды и пригревать обиженных. И я вовсе не о том, что мне обидно называться бюрократом. Маяковскому было это обидно ("я не поэт, я чиновник"), а мне нет, потому что я - не Маяковский.
Про бюрократию - бюромантию - как род магического искусства - я потом.
Я, собственно, вот про что. Обижаться умеем мы все. Врать себе относительно своих обид мы тоже все умеем - в том смысле, на что именно мы обижаемся.
Большинство из нас обижается на неблагодарность и невнимание со стороны людей, чьего внимания мы, как нам кажется, заслуживаем. Когда это имеет определенный масштаб - например, лауреат премии Finlandia обижается на своего издателя - из ситуации можно извлекать уроки. Но когда олимпийские страсти кипят среди десятка человек, чье творческое честолюбие не досягает далее публикации ГДЕ УГОДНО... Делается грустно.
И мне значительно приятнее быть бюрократом - по крайней мере, отношение к бюрократу в обществе устоявшееся - в любом обществе - чем русскоязычным литератором. Ибо в качестве последнего всегда рискуешь оказаться жертвой какой-нибудь Геры, Афины или Персефоны с местного литературного Олимпа.
Кулак добра

Книжные черви и книжные гусеницы

Нужно было прожить раз-два-34 года, прочитать много книжек и даже пару написать (не считая тех, которые не опубликованы), чтобы допереть, наконец, почему мне до сих пор неуютно становится, когда начинается "А ты читал?..." - "Нет? Как?". Не потому, что я не читала (хотя мне долго казалось, что именно поэтому). Не потому, что меня пытаются вписать в те или иные рамки (хотя я долго полагала, что и поэтому).
Потому что мы и мои собеседники читали с разными целями.
Для них чтение составляло духовную пищу - и потребность в оной они испытывали постоянно. Есть, есть, есть. С фонариком под одеялом. Тайком на уроке. В поезде метро. В палатке. За едой. Где угодно. На определенном жизненном этапе их голод и мой голод были неотличимы. Есть, есть, есть. Букв не может быть много.
В какой-то момент мой голод к великому моему удивлению был утолен. Привычное движение глаз по строчкам прекратилось. Потребность впитывать печатное слово исчезла.
Я никогда не была книжным червем. Я была книжной гусеницей. Я жрала литературу, как капустный кочан или крапивные листья. Но не пропускала ее через себя, удобряя культурный слой.
Настал момент, когда запас питательных веществ начал переходить из количества в качество. Читать книги стало недостаточно. Захотелось жить, как в книгах. Без допущений в стиле "пусть этот диван будет козеткой". Пусть будет козетка. Тчк.
Книжная гусеница превращается в книжную бабочку. Пыльца на ее крыльях складывается в строки, пока невнятные - крылья еще не вполне развернулись под солнцем. Говорят, век бабочки недолог. Посмотрим. Иногда дольше века длится день. И бражники, сгорая над костром, не падают в траву.
Кулак добра

Бельведер

...Ну, про Манилова все знают. И про воркованье с супругой, и про мертвые души, и, главное что, про бельведер, "с которого Москву видно". Никчемный, одним словом, человек Манилов: одни мечты, а толку никакого. Представим себе, однако, вот что: поехал Манилов в город. Ну мало ли что ему там надо: развеяться, на людей посмотреть, себя показать, да и вообще. Приехал, зашел отобедать в трактир на чистую половину. Ожидая закусок, заскучал. Заметил у соседнего окна бедно, но чисто одетого господина, и пригласил его пересесть к себе. Так и познакомились. Господин оказался архитектором. Прожекты у него. Целый мозаиковый портфель прожектов. Он их разложил по столу все. И мост однопролетный разводной, и павильон стеклянный для зимнего садоводства, и чего только нет. А у Манилова бельведер - как засел в голове, так и не выходит. Тут и закуски принесли. Выпили по беленькой. Загорелись. Манилов и рассказал про бельведер. Мол, спит и видит. Мол, через это даже в модную книжку угодил под собственной фамилией. Архитектору интересно стало: каков же должен быть в высоту бельведер, чтобы Москву-то видать? Спросили бумаги четверть. Стали высчитывать. Высота немеряная полчается. Выпили еще по беленькой. Даже тост сам собой сказался: за успех нашего безнадежного дела. Архитектор стал дальше высчитывать - как такую махину можно возвести, чтобы устояла. Манилов только кивает. Просили бумаги целую пачку. Принесли им бумагу и горячего. Получается по расчетам, что Москвы никак увидеть не получится, но вот губернский город, пожалуй, выйдет. И высота должна быть ...ста...дцать сажен, ни больше, ни меньше.
Выпили по третьей. Щеки горят, баки топорщатся, архитектор наспех эскизы чертит. Вместо лекал ножи и вилки приспособили. Манилов подсказывает - сюда вот капительку, а сюда барельеф. И чтоб на нем богиня Афина. А чтобы у богини было лицо его супруги, сказать постеснялся, решил четвертой рюмочки подождать. Тем временем архитектор цену определил: сто тысяч золотом у него вышло, ни больше, ни меньше.
Выпили по четвертой.
А за тем столом, куда архитектор-то поначалу присел, уже давно купец сидел и внимательно их слушал. И как услышал про сто тысяч золотом, встал - гора горой, семь пудов весу - подошел и говорит: позвольте представиться, первой гильдии купец такой-то.
Налили по пятой, что уж. На троих.
Купец хлестнул рюмочку внутрь, и говорит: я, говорит, уже десять лет как миллионщик, чего моя левая нога пожелает, все могу заполучить, хоть крокодила нильского, хоть бабу африканскую, да все не то. Хочу, говорит, чтобы после меня хоть что-то осталось.
...Через два года ровным счетом открыли в маниловском поместье бельведер. Сам губернатор был, оркестр играл, на лужайке танцы учинили. Даже два журналиста прискакали из губернских "Ведомостей", но они больше у стола обретались, налегали на икру и прочие закуски. Даже француз какой-то пожаловал, инженер, как он представился. Верткий, что твой угорь. Все выспрашивал, что да как в бельведере устроено.
Капительки на бельведере были золоченые, на манер египетских. И барельефы чеканные прямо на железные ребра навинтили (весь бельведер был железный, и противу ржавчины шаровой краской покрашен). И Афине нашлось место, и Аполлону, и Зевсу, и Гефесту. В Зевсе, понятно, купец угадывался. Аполлона и Гефеста архитектор с Маниловым поделили. Афина, само собой, на кого была похожа.
А когда гости отъехали, поднялись они все втроем на бельведер - беленькой выпить да полюбоваться на окрестности. Шутка ли - такое дело поднять?
Супругу Манилова тоже звали, да она отказалась: боялась, голова закружится.
Солнце уже заходило. Город губернский и впрямь был отлично виден. Даже тюремный замок и богадельня видны.
А далёко за ним, за лесами, слившимися в лиловую черту, на самой вызолоченной солнечными лучами кромке окоема мстились белокаменные башни и сияние куполов.
"Москва!" - ахнул купец и широко перекрестился.
У Манилова затуманило глаза, и он привычно покосился вбок - но вспомнил, что жены рядом нету, и подтвердить некому. А равно и опровергнуть. И решил, что хватит ему беленькой на сегодня, и пора ко сну.
Архитектор вздохнул. Вероятно, это было некое атмосферное оптическое явление вроде миража.
...После смерти Манилова многажды перезаложенное имение было продано, бельведер за ненадобностью разобран по воле новых владельцев и вывезен куда-то на пятиста подводах. Дальнейшая судьба его покрыта мраком неизвестности.
Кулак добра

Частное

Барышня грезит о славе,
Но слава с ней холодна.
Меж ними стоит одиноко бокал вина.
«Слава напротив так интересно бледна...»

Барышню тянет к славе.
В туфельке выгнут подъем.
Между нею и славой разговор ни о чем.
Слава напротив играет бледным лицом.

Барышня жаждет славы.
Жемчуга теребит рука.
Слава лицо склоняет – но все еще далека.
Слава напротив – но не слышно ее шепотка.

Барышня требует славы.
Падают с плеч меха.
Ради славы – какого не учинишь греха.
Слава напротив –
и запах пота слышен в ее духах.
Кулак добра

По просьбе о распространении

Кулак добра

На правах рекламы...

...хочу представить книгу Льва Усыскина "Русские истории" (вы идите, идите по ссылке, там же и заказать можно, а я так уже).
Лев, собственно, примирил меня с современной русской прозой - потому что он дает мне, читателю, ровно столько пространства, сколько нужно, чтобы чувствовать себя читателем - просто читателем, а не учеником за партой, не вуайеристом у замочной скважины, и не посетителем развлекательного центра под названием "Книга - лучший подарок".
Кулак добра

Проглядывая разные ЖЖ

...обнаружила, что опять сбираются бить критика Топорова. За то, что публично оскорбил писателя Стругацкого. Особенно пышет гневом писатель Измайлов.
Коллеги, а вам не кажется, что пытаться оскорбить писателя Стругацкого - это, вспоминая другого классика - все равно, что кидаться грязью в планету? Занятие, совершенное в своей бессмысленности.
Не изменить уже ни писателя Стругацкого, ни критика Топорова. Один в силу возраста мудр, другой в силу возраста упрям. Точка.
Побейте писателя Шаргунова, что ли? Или Прилепина. Багирову еще можно накостылять. От них, по молодости их, вреда куда больше, чем от Топорова, а риск их случайно в драке до смерти зашибить - меньше, живучие они, как тараканы. Да и в милицию обращаться не будут, та милиция скорее их самих заметет, чем тех, кто их побил.
Это я, конечно, шучу.
Но в целом - вот такое мое мнение по данному вопросу.